Я по-прежнему считаю, что лучший способ рассказывать о книгах Мьевиля – это просто перечислять безумные вещи, которые там происходят. Знаете ли, в Лондонском музее естествознания пропал кракен в формалине и куратора выставки стремительно затягивает в мир магического Лондона, живущего ожиданием Апокалипсиса.  По его следам идет отдел полиции, специализирующийся на   преступлениях, связанных с фундаментализмом и сектами и два злодея с приспешниками (один из злодеев ныне существует в виде татуировки, а другой – в виде спойлера:)) В городе бастуют создания-фамильяры, лондонманты гадают на внутренностях улиц, музеи охраняют чудовищные ангелы, нацисты хаоса и Иисусовы буддисты бьются с поклонниками черного хорька, а море общается с героями посланиями в бутылках.

Но вот в чем проблема – как написали на одном сайте, начало книги “чуть ли не самое последовательное и связное, что написал автор”. Есть загадка – типичный детектив “запертой комнаты”, есть вполне вменяемые персонажи. Затем великолепной вспышкой начинается погружение в тайный Лондон – мир магов, завораживающе жутких убийц, странных сект и кошмарных тайн. Повествование несется семимильными шагами, завязываются и обрываются сюжетные линии и, увы, цельность теряется. Персонажи начинают разговаривать какими-то обрывками фраз и, преимущественно, сами с собой, действие рассыпается, а из всех героев личность прорисовывается разве что у хамовитой молодой полицейской ведьмы.

Я ценю Мьевиля за неуемную фантазию прежде всего. За специфический юмор – в одной сцене герой врывается в комнату, где пытали его товарища –  ”слава Богу, мы успели тебя спасти!” – “да нет, вы уже два раза опоздали, меня дважды убили”; в другой фигурирует магический айпод с крайне хаотичным плейлистом. Я ценю Мьевиля за его города, в которые хочется заглянуть аккуратненько с экскурсией и вооруженной охраной, а потом остаться навсегда. Я люблю его безумную манеру формулировать. Но иногда хаоса становится многовато, и скелет книги пляшет так, что только кости мелькают. Кажется, я все равно буду читать все, что он напишет, но мне становится все труднее.